АЛЕКСАНДРОВСКIЕ КАДЕТЫ

 

 

Пролог.

 

—  Взво-од! Слушай мою команду! Занять позицию — окна первого этажа! Стрелки-отличники, команда Слона… то есть Солонова — на второй! Рассыпаться! Огонь только по моему свистку! Солонов — твоих это не касается!

 

Резкий и злой голос — Две Мишени командовал отрывисто, уверенно, словно на корпусном стрельбище.

 

— Оружие зарядить! Цинки вскрыть! Шевелитесь, здесь вам не высочайший смотр!

 

…Второй этаж, нам на второй этаж, это ж мы — «стрелки-отличники», они же — «команда Солонова».

 

Фёдор взлетел по ступеням — широченная лестница вела из залы первого дворцового этажа на второй, где вдоль всего фасада протянулась галерея, от конца до конца здания пройти можно.

 

— Слон! Командуй! — крикнул кто-то.

 

Окна уже выбиты, тянет октябрьским холодом, проёмы кто-то успел заложить мешками с песком, молодцы. Внизу — огромный, до самого горизонта тянущийся, парк — посыпанные песком аккуратные дорожки, белые беседки на островках посреди искусственного озера, перекинутые над протоками изящные мостки. Лес вдалеке; а за ним, где прятался городок — многочисленные дымы.

 

Нет, про это я думать не буду, прикрикнул он на себя.

 

«Командуй!»

 

— Миха, Лихой! Сюда, — Фёдор указал на первое из огромных, до самого потолка, окон. — Варлей, Стёпа — вы следующие. Харлам, Борька — вы дальше, через одно. А я тут, в середке…

 

Пары ему уже не было, потому что восьмой из «стрелков-отличников», долговязый Юрка Вяземский по прозвищу, само собой, «Вяземь», остался там, в пакгаузах у станции. Станцию они взяли, её занимала сейчас надёжная казачья сотня, противник же…

 

Противник быстро понял, что к чему, и начал обходить их сводный полк с фланга. Но они успели сюда, в «Северный палас» первыми.

 

В галерее валяется перевёрнутая мебель, подушки на диванах исколоты штыками, многие картины сорваны со стен, рамы изломаны, холсты — изорваны…

 

Варлей горестно вздохнул, на всё это глядя — он всегда мечтал быть художником, прекрасно рисовал, охотно писал портреты приятелей по классу и наставников. Даже Двум Мишеням как-то подарил.

 

Пока суть да дело, Фёдор высунулся наружу, на балкон, со своим карманным анемометром. Конечно, едва ли Две Мишени даст команду стрелять с таких дистанций, но всё-таки.

 

И, едва он откинул крышку приборчика, как заметил — там, вдалеке, где кончался сизый пригородный лес и начинался дворцовый луг, где стояли птичники и оранжереи, из зарослей начали выныривать одна за другой фигурки в мышино-серых шинелях.

 

В мышино-серых, и это было очень хорошо.

 

Однако сразу же за мышиными появились и родные, совсем, правда, выцветшие, и сердце Фёдора упало.

 

Никак не привыкну. Никак…

 

— …Товсь! — донеслось снизу зычное.

 

Две Мишени не отдал им, «стрелкам-отличникам», никаких особых приказов. Оно и понятно, они старшие, ему хватит заботы с младшим взводом. Огонь по свистку, а остальное сами.

 

Мышиные и серые шинели меж тем довольно споро растянулись цепями. Из зарослей показал тупое рыло броневик, за ним ещё и ещё. Фёдор вскинул бинокль к глазам — да, точно, тяжёлые «мариенвагены», полугусеничные, да не просто так, а с миномётом в открытых кузовах.

 

Миномёт — это плохо, донельзя…

 

Три, четыре, пять — пять пятнистых бронемашин за цепями. И чем их доставать? Одними гранатами?

 

На первом этаже царила мёртвая тишина. На втором «стрелки-отличники» устраивались поудобнее, с ухваткой и форсом уже «бывалых солдат».

 

Да, теперь так — кто первый бой прошёл, тот уже «лихой», кто после второго выжил — «ветеран», ну, а с тремя за спиной — годен фронтом командовать, во всяком случае, в собственных глазах.

 

Цепи прошли меж тем луг; отплёвываясь клубами сизого дыма, ползли следом «мариенвагены».

 

Сколько ж их тут наступает? Никак не меньше трёх сотен — на одного нашего почти десять. Хорошо ещё, что из цейхгауза, сбив замки, сумели забрать новенькие, в масле, «фёдоровки». Дальность стрельбы у них не то, конечно, как у «маузеров» или наших мосинок, но зато каждый — почти как ручной пулемёт. Что, собственно, и позволило взводу взять вокзал практически без потерь.

 

Отвратительное слово. «Практически» — это если «не считать» Юрку.

 

Панцервагены с миномётами, конечно, не попрут прямо к нам под гранаты, лихорадочно думал Фёдор. Остановятся… скорее всего во-он сразу за тем мостиком — да и начнут поливать. Эх, эх, дворец-то, как же он? Картины, скульптуры… паркет драгоценный, лепка… красота ж такая, а они его — минами!..

 

Цепи наступавших меж тем оставили луг позади, и поневоле сбились, скучились на узких извилистых дорожках и мостках.

 

— Команда! Цельсь! — вполголоса приказал Фёдор своим. — Искать офицеров! Пулемётчиков! Если броневики дуром сунутся — по возможности, поражать экипаж и расчёт, кузов у них открытый, щели широкие!

 

— Есть, господин кадет-вице-фельдфебель! — это Харлам, вечно он дурачится. Уж сколько Две Мишени с ним бился, а ничего сделать так и не смог.

 

— Фёдор!

 

О, вот и сам Две Мишени, лёгок на помине.

 

— Прицелились? Готовы?

 

Тяжело дышит-то как…

 

— Так точно, господин подполковник!

 

— Тогда начинай. Как дашь залп, и я свистну остальным.

 

У «федоровки» с нормальным, не японским патроном прицельная дальность двести саженей, и по всему уже можно стрелять.

 

— С Богом, братцы, — выдохнул Две Мишени. Снял фуражку, широко перекрестился, и пошёл вниз, ко младшему взводу, на первый этаж.

 

— Все готовы? — совсем не по-уставу и шёпотом спросил Фёдор.

 

— Угу.

 

— Да.

 

— Как есть готовы, господин кадет-вице-фельдфебель!

 

— Тьфу на тебя, Харлам! — и Фёдор сам, невольно подражая Двум Мишеням, перекрестился. Взял винтовку, вжал приклад в плечо; оптика послушно явила перебегающие всё ближе и ближе фигуры, ага, на мостике целая толпа, а это никак офицер, да, размахивает люгером, командует…

 

— Ап! — выдохнул Фёдор и палец мягко надавил на спуск.

 

…Офицер в длинной шинели и германском полевом шлеме взмахнул руками, выронил пистолет и с какой-то нелепой картинностью перевалился через узорные перильца, прямо в неглубокую воду парковой протоки.

 

Свисток, резкий, режущий — и сразу часто-часто выстрелы снизу, рассыпная дробь! — резкие, частые, «фёдоровки» огрызаются зло и быстро; патронов много, полные подвалы, жалеть их нечего — вообще ничего не жалеть, ни патронов, ни гранат, ни себя самих!

 

Наступавшие смешались, кинулись кто куда, вперёд, назад, в стороны; парк вроде бы и густой, а как бежать — так некуда, на каждое укрытие по три желающих.

 

— Одиночными! Только одиночными! — проревел внизу Две Мишени.

 

Фёдор поймал в перекрестье пулемётный расчёт, пытавшийся установить свой MG08 в беседке. Упреждение – выдох – спуск, и первый номер падает, бессильно повиснув прямо на ограждении.

 

Часто, хотя и нестройно, захлопали ответные выстрелы. Неприятель залёг. В обычной войне погнали бы вестового — или, если технически продвинуты — дали б знать через полевой телефон, вызывая артиллерию по засевшему в твёрдом месте противнику. Но у этих своя артиллерия под боком — миномёты в броневиках. Конечно, это относительно лёгкие «ланцы», и, чтобы добросить до дворца, броневикам придётся и в самом деле встать под обстрел, во всяком случае, он, Фёдор, и его команда вполне смогут.

 

Так и случилось. Цок, цок, шпысь — пули врезались в штукатурку вокруг окон, отлетали целые её куски, иные залетали внутрь, пронесясь над завалами из мешков с песком, взвизгивали настырно и противно. Фёдор поймал себя на том, что постыдно, как считалось у них, пригибается; выругался, стиснул зубы и постарался поймать в прицел ещё одного пулемётчика, азартно садившего длинными очередями прямо по фасаду дворца.

 

Молодой, неопытный. Ствол быстро перегреется от такой стрельбы. Ага, и высовывается ещё, совсем дурак!..

 

Вскипал азарт. Перед тобой не человек, тварь Божия, созданная по образу и подобию, а ловкая и быстрая мишень, в какую трудно попасть. Трудно, но нужно.

 

И Фёдор попал, хоть и не с первого выстрела. Вражеский пулемётчик просто ткнулся лицом в землю, дьявольская машина замолчала. Конечно, найдутся другие, но, может, уже поостерегутся?..

 

Первый из броневиков меж тем подъехал к протоке, медленно и словно неуверенно пробуя доски мостика. Ну, давайте же, так и хотелось завопить Фёдору. Завалитесь, как есть завалитесь!..

 

Нет, гады, сообразили, додумались! Ревя и окутываясь сизым дымом, «мариненваген» подался назад. Застыл, и Фёдор увидел, прижав к глазам окуляры, как засуетились в открытом железном кузове. Борта высокие, видны только мелькающие головы в касках — тяжеленные германские штальхельмы без рожек, последней модели, что должны держать винтовочную пулю — но ничего, прошибу! Бронебойным-то патроном — не могу не прошибить! А если и не прошибу — шею супостату всё равно переломает!

 

И прошиб. Как раз, когда первая мина выпорхнула из короткого дула, взмыв по крутой дуге и так же круто низринулась вниз.

 

Ах, черти!..

 

Султан разрыва встал саженях в десяти перед фасадом; осколки хлестнули по стенам, вспороли мешки баррикад, тонкими струйками, словно кровь из ран, потёк кое-где песок.

 

Мастера… это не «фрейкорпс», не «добровольцы Гинденбурга», это кадровая армия. Надо же — сподобились мы чести!..

 

Справа и слева то и дело стреляли другие из его команды и — Фёдор знал — редкая пуля уходила у них в молоко. Второй броневик тоже подобрался было к первому, но первым командовал кто-то толковый и дал приказ выйти из-под обстрела.

 

Фёдор успел пальнуть ещё дважды — один раз попал, один промазал и чуть не взвыл от досады. «Мариенвагены» пятились, пехота противника залегла, не выказывая никакого желания подниматься, бой становился затяжным, когда все осторожничают, не кидаются в атаку в полный рост, а ждут, пока свою работу сделают снаряды или, как у нас сейчас, мины.

 

Следом за ним по отползшим броневикам стали стрелять и остальные. Две Мишени командовал внизу, младший взвод азартно палил, не давая врагу поднять голову. На открытых местах остались несколько десятков тел — молодцы малыши-салаги, метко били.

 

Но ты, Слон, Фёдор Солонов, вице-фельдфебель-кадет, должен соображать вперёд, на будущее. Сколько они тут просидят? Понятно, почему противник попёр именно сюда — «Северный Палас» стоит на перемычке меж естественными и искусственными озёрами, окружён болотами, каналами, шлюзами, ручьями и речками, в том числе и весьма глубокие.  Дворец и парк, словно пробка, затыкают прямую дорогу к столице, и их уже не обойти.

 

А их тут немного не дотягивает до сорока. Три десятка из младшего взвода, семеро из «команды Солонова», да ещё Две Мишени. Его, конечно, за десятерых посчитать можно, но всё-таки!..

 

В заплечных мешках найдутся сухари и консервы, дворец бандиты окончательно разграбить не успели, по большей части удовольствовавшись винными подвалами, ну и походя переломав и перепортив попавшееся им на пути; что-то съестное наверняка найдётся в погребах, как нашлись патроны у запасливого князя; как им удержаться, как не пропустить врага к столице?..

 

 

[…]

 

Глава  I.

 

 

— Ну, идёмте, сударь мой Ѳедоръ Алексѣевичъ, — сказал папа. Не «Фёдор Алексеевич», а именно «Ѳедоръ Алексѣевичъ», спутать было невозможно. Хотя как папе это удавалось, Фёдор так понять и не мог. Но вот когда «по-старинному» — знал всегда. Так папа обращался к нему редко, только в особых случаях, ну, вот таких, как сегодня.

 

Они слезли с извозчика у высоченных ворот литого чугуна, где переплетались цветочные гирлянды и хвосты невиданных зверей. Справа и слева поднимались массивные белые колонны, и на верхушке у каждой уселось по расправившему крылья грифону.

 

Фёдору показалось, что правый взирает на него и испытующе, а вот левый, напротив, чуть ли не улыбается лукаво, подмигивая при этом ему, Фёдору, каменным глазом.

 

— Оправьте мундир, Фёдор, — строго, но уже без торжественности сказал папа. — Складки за спину! Берите чемодан. Здесь белоручек не любят.

 

«Вы» папа говорил Феде тоже только в особых случаях, вот как сегодня.

 

В самой середине ворот, среди причудливой вязи чугунного литья, красовался герб — русский заострённый книзу щит, поддерживаемый двумя медведями, в алом поле щита — затейливо переплетённые буквы: большая «А» сверху и, пониже её, более мелкие «К» и «К».

 

Над щитом — золочёная императорская корона.

 

Славный Александровский кадетский корпус.

 

Фёдор выдохнул, одёрнул новенький, необмятый ещё мундир, тёмно-синий с карминной выпушкой вокруг нагрудных карманов; плечами ощущалась твёрдость погон, алых с золотым галуном по краям, в 1/8-ую вершка, а на самом погоне — вензель корпуса. Нашивок пока нет, чего нет, того нет, но это дело наживное. Только на рукаве — одна галунная «шпала», знак первого корпусного класса. То есть это «первый» он в корпусе, в гимназии или реальном училище, если там же были и четыре класса «начальных», или «приготовишек», он бы именовался «пятым». 

 

Полосатая будка у ворот, косые чёрно-белые черты, и немолодой уже унтер в ней, в парадной форме, с винтовкой за плечами и целой орденской планкой поперёк груди. Два Георгиевских креста, ого!

Нет, Фёдор, конечно, знал, что Георгиевский крест, если по-настоящему, это у офицеров, а у солдат — «Знак отличия Георгиевского ордена», но все всегда называли это именно «Крестами» и никак иначе.

 

Караульный вытянулся во фрунт, вскинул ладонь к козырьку. Папа ответил, улыбнувшись часовому, словно старому знакомому, но ничего не сказав. Фёдор, пыхтя, попытался козырнуть с такой же лихостью, но ничего из этой затеи не вышло — попробуй тут, яви лихость, когда чемодан, кажется, сейчас ему руку из плеча вырвет!..

 

От ворот начиналась широкая и прямая аллея, обсаженная вековыми липами. Впереди, в её конце, виднелось трёхэтажное широкое здание, классического лимонного цвета с белыми колоннами и фронтонами, высокими арчатыми окнами первого этажа.

 

По аллее перед Фёдором и папой, всё в одном направлении, шагало немало народа — мальчишки в мундирах, отцы в сюртуках, матери в нарядных шляпках и длинных платьях, девочки, разряженные, словно куклы для бала; много было и военных, офицеров самого разного ранга.

 

Лето кончилось, кадеты возвращались в корпус, а самые младшие, как Фёдор — вступали в него впервые.

 

— Не робей, — усмехнулся папа.

 

Конечно, папе хорошо говорить!.. Он полковник и всё такое, живым вернулся из Маньчжурии, хотя тёмные его волосы сделались совершенно седыми. Отец сегодня в парадном белом кителе, золотые погоны с двумя просветами, однако вместо орденов — колодки. Феде почему-то стало вдруг жалко, что даже караульный у входа по уставу надел все награды, а у папы — только ленточки…

 

Зато справа на белом папином кителе — две красных нашивки за ранения, и мама всякий раз вздрагивает, когда самолично, не доверяя прислуге, берётся чистить папину форму.

 

И зачем сюда понаехали эти девчонки? Что им тут делать? Воображульки, зазнайки, капризы, насмешницы!.. И даже ведь не обратятся нормально, Федей там, или Фёдором, или Слоном лучше всего, как звали его в классе.

 

Слон — это потому что они Слоновы… то есть тьфу! Солоновы. Но в школе первую «о» немедля из фамилии выкинули и Фёдор сделался Слоном. Не так и плохо, если по сути; а девчонки все — «ах, господин Солонов! Вам понравилась эта соната? Правда ведь, такая чувствительная!»… Чувствительная, ага.

 

Нет, с мальчишками куда лучше, тут и подраться можно, если что. Ну, заругают потом конечно, но это ничего. А девчонку даже пальцем не тронь!

 

Чемодан немилосердно оттягивал руку, Фёдор тяжело дышал, однако изо всех сил старался угнаться за отцом. Полковник Алексей Солонов шагал широко, и не думая сделать скидку для сопящего с чемоданом сына.

 

Они поравнялись с кадетским семейством, которое тоже двигалось к бело-жёлтому зданию в конце липовой аллеи, но совсем медленно, потому что глава его, офицер с погонами капитана, шёл совсем медленно, сильно хромая и тяжело опираясь на массивную трость. С другой стороны его поддерживала жена, бледная и худенькая, в скромном сером платье и такой же шляпке. Озабоченно поглядывая на отца и отставая на полшага, шла девушка лет, наверное, шестнадцати, совсем как старшая сестра Вера, с длинной пушистой косой. Федор заметил стоптанные её полуботинки, чуть затрёпанные обшлага — семья была небогата, да что там говорить, просто бедна. Солоновы жили неплохо, хотя и не «шиковали», как многие коммерсанты — отцы Фёдоровых соучеников, но сёстрам Вере и Наташе носить разбитую обувь или там штопать чулки не приходилось.

 

Папа замедлил шаг, вгляделся. Хромой капитан, невысокого роста, и тоже в белоснежном кителе, со впалыми щёками, тоже заметил старшего по званию, постарался выпрямиться; девушка отработанным движением подхватила его трость. Ладонь взлетела к фуражке таким отточенным, таким лихим движением, что, глядя на такое, удавились бы от зависти старые фельдфебели из самой лейб-гвардии.

 

— Павел Николаевич, — сказал папа с лёгкой укоризной, тоже вытягиваясь по уставу и отдавая честь. — Ну что же вы меня-то позорите? Да ещё и перед детьми…

 

Капитан Павел Николаевич рассмеялся, хрипло и очень коротко, одно лишь единичное «Х-ха!»

 

— Субординация, господин полковник, есть вещь первейшая в армии, о ней забывать никогда не след.

 

Папа вздохнул, покачал головой. Видно было, что капитан очень устал и рад этой возможности остановиться.

 

— Без чинов, прошу вас, капитан.

 

— Слушаюсь, господин полковник! — Павел Николаевич улыбался, но как-то странно, только одной стороной лица. Жена поддерживала его под руку и как-то робко улыбалась папе, дочка смотрела на него с жалостью, а ещё —

 

А ещё, оказалось, за ними за всеми прятался мальчишка-кадет, тоже в синем мундирчике с одной «шпалой» на рукаве; Фёдор заметил его не сразу, от шёл наискось от них с папой, закрытый своими отцом, матерью и сестрой.

 

Вид мальчишка имел самый что ни на есть затрапезный. То есть нет, форма-то на нём была самая что ни на есть наилучшая, идеально пригнанная, чистая, из дорогого сукна. Затрапезным был он сам — мелкий, тощий, из стоячего воротника торчала шея, такая тонкая, что казалась веткой, воткнутой в цветочную вазу.  И худющий, словно галчонок. Нос большой, уши лопухами. Цыпки какие-то на губах; в общем, паренёк никак не походил на бравого молодца-кадета, каковой перед самим Государем промарширует так, что всем жарко станет.

 

И глядел он затравленно, словно зверёк в капкане. Затравленно, но не злобно.

 

И, как сам Фёдор, тоже тащил чемодан.

 

А орденов хромой капитан не носил, оказывается, вообще. Даже колодок. И… справа на белом кителе опешивший Фёдор насчитал аж пять красных нашивок. Три тонких, как и у папы, за лёгкие ранения; и две широких, за тяжёлые.

 

— Субординация субординацией, однако ордена вы, Павел Николаевич, не носите, не по уставу… — заметил папа.

 

— Не ношу, как и любой настоящий маньчжурец не носит, — хрипло бросил капитан. — Пока не смыт позор Мукдена и Ляояна.

 

«Что он такое несёт?!», возмутился про себя Фёдор. «Так уж и позор! Ну, неудача, но не разгром ведь! Не как пруссаки французов в ту войну!..»

 

Папа пожал плечами. Дескать, я тоже маньчжурец, однако колодки ореднские с парадным кителем надел, как и положено. Нам тут фронда ни к чему.

 

Слово это — «фронда» — Фёдор только что вычитал в романе «Двадцать лет спустя» и очень этим гордился.

 

— Что же не представите вы меня супруге вашей? — с лёгким холодком сказал папа.

 

Капитан снова дёрнул лицом, изобразив подобие улыбки.

 

Супруга и дочь были представлены. На папу жена Павла Николаевича смотрела робко, дочка же — с непонятной Фёдору сердитостью и льдом в глазах. Мальчишка, оказавшийся Константином, старательно попытался представиться господину полковнику по всей форме, но получилось это у него ужасно. Заэкал, замекал, сбился на солдатское «благородие», и то неправильное, потому что полковника полагалось именовать «ваше высокоблагородие».

 

Папа, конечно, сделал вид, что ничего не заметил, это не его дело.

 

— Не ждите нас, господин полковник… то есть Алексей Евлампьевич, — усмехнулся хромой капитан. — Нога у меня пошаливает, видать, япошкам предалась, плохо команды слушает!..

 

— Ничего, Павел Николаевич, — спокойно сказал папа. — Нам не к спеху. Сдача вещей в цейхгауз только через час, а построение и вовсе через два. Некуда торопиться.

 

Жена капитана — Мария Владиславовна — смотрела на папу совсем странно, прикусив губу. Фёдору стало не по себе, как и обычно случалось, если мама или кто-то из сестёр собирался плакать. Дочка — Софья — предостерегающе положила матери руку на локоть, но та лишь досадливо дёрнула плечом.

 

— Милостивый государь, Алексей Евлампьевич… я знаю, вы с Павлом были в одном полку…

 

— Мария! — хрипло зарычал капитан. — Прошу простить, господин полковник.

 

— А что «Мария»? — вдруг не послушалась жена. — Что «Мария»?! Сколько прошений мы уже написали, а?! Сколько?!

 

У папы на скулах напряглись желваки.

 

— Я буду счастлив помочь, сударыня. Чем…

 

— У вас значок академии, — Мария Владиславовна явила отличное знание отличительных армейских знаков. — Павел говорил, вас в столицу переводят. Не могли бы вы… — на щеках её играли красные пятна, она говорила быстро, взахлёб, очевидно, страшно стыдясь. Фёдор тоже готов был провалиться сквозь землю — как и сын капитана, тощий Константин. Они обменялись всего лишь парой взглядов, и стало ясно, что проваливаться они готовы были немедленно и вместе.

 

— Мария! — рявкнул капитан так жутко, что та осеклась. — Совсем забыла, всё, да? Господин полковник награды за позорную войну носит, не стесняется. И за тот бой, где я… где мне… — в горле у него заклокотало, рука судорожно ткнула в красные нашивки, единственны, нарушавшие идеальную белизну кителя.

 

— Успокойтесь, капитан, — уже совершенно ледяным тоном сказал папа. — Здесь женщины и дети. Прекратите, прошу вас. Если вам угодно поговорить со мной… я всегда к вашим услугам.

 

— Мои жена и дети, — хрипло проговорил Павел Николаевич, — обо всём осведомлены. Мне стыдиться нечего. Я счёл неуместным скрывать от них обстоятельства моего самого тяжёлого ранения, закрывшего мне… А вот вы, господин полковник, от вашего сына эту историю, похоже, утаили, да-с, утаили… Не рассказали, наверное, как я, командир первого батальона в вашем полку выполнял ваш приказ?..

 

Обмирая, Фёдор взглянул на папу — тот стоял, совершенно белый, и на щеках его играли желваки.

 

— Нифонтов, — проговорил он наконец. — Что и как я рассказываю своим детям — это моё дело. Впрочем, поскольку наши сыновья будут учиться в одном корпусе… будьте уверены, я расскажу всё Фёдору. А потом, как я понимаю, ваш Константин изложит… иную версию. Что же до меня, то я буду счастлив помочь сослуживцу и ветерану, в критический момент боя выполнившему приказ, несмотря ни на что. Честь имею, капитан. Честь имею, сударыня, Мария Владиславовна. Честь имею, m-mlle  Cофия. Желаю вам успеха в корпусе, кадет Нифонтов. Идём, Фёдор. Поспешим.