Немного странный, немного грустный рассказ - "воспоминания о будущем".

 

ВКРУГАЛЯ

Кажется, было лето и был полдень, пахло соснами, хвоей и немного машинным маслом – это приятель Вадька хвастался новым великом, "старт-шоссе", пока его домой не загнали. Четвёртый класс позади, не хухры-мухры. Шалаш, что мы, четверо приятелей – я, Вадька, Наташка и Танька - строили весь июнь, опустел, Нату и Тату тоже позвали обедать, а я вот что-то задержался – ага, опять зовут! Бабушка из окна веранды. Иду-иду, бегу! Рыжие сандалии на босу ногу, расстегнулся правый, вечно он расстёгивается, сейчас я его...
- Не торопись, - солидно сказал пушистый кот рядом.

- Так бабушка же зовёт, - я не удивился говорящему коту.

- Зовёт. И надо спешить. Только дорога у нас с тобой дальняя.

- Дальняя? Улицу перейти!

- Не перейти, - наставительно пояснил кот, - а выйти сперва на Вторую Дачную, по ней до сквера Героев, повернуть на Первую Дачную, с неё на Осипенко, а с неё на Расковой, и уж только потом на Косую, а уж с Косой можно и к нам на Чкалова.

- Зачем? - удивился я. - Далеко так!

Коту я не удивлялся. Совершенно.

- Далеко, - согласился тот, не сводя с меня пристального взгляда. - Потому и спешить надо. Вкругаля пойдём. Посолонь… А то опоздаешь... - он сделал паузу. - К обеду опоздаешь, говорю. 

- А, знаю, - засмеялся я. - Я Крапивина читал вчера. “Голубятню на жёлтой поляне”. Вот ты мне теперь и снишься. Я сплю, и ты - из моего сна! Верно?

- “Голубятню”, говоришь? - Кот почему-то отвёл глаза, задумался. – Гм, ну да, конечно. Я из твоего сна, а ты спишь. Ну, вставай, соня! Мне недосуг. Ещё дел по горло.

И мы пошли – я и пушистый кот. Прямо по Второй Дачной. Проехала мимо автолавка, белый автобусик с надписью “Latvija” над узкой щелью радиатора, свернула во Второй Дачный переулок, загудела призывно. Прополз медленно и солидно 408-ой “Москвич”, о, а вот и “Победа” дяди Пети, соседа нашего.

Однако ушли мы с котом совсем недалеко.

- Эй, задрыга!

Я вздрогнул. Рыжий Пашка, из параллельного "б", первый хулиган четвёртых классов. И с ним ещё двое, вечная парочка - Синяк с Ремнём.

- Чё, в штаны наложил вчера? - ухмыльнулся Пашка. - Махаться один на один не вышел?

- А знаешь, что с теми бывает, кто трусит да крысит, через окно раздевалки сдрищивает? - осведомился Ремень.

Ремень - здоровенный, стриженый под ноль, учителя от него все стонут.

Кота рядом со мной они словно не замечали.

- Кто крысит, тому тёмную устраиваем! - загоготал Синяк. Из всей троицы он самый хилый, но самый вредный и отчаянный.

- А с тобой, задрыга, и тёмную много чести, - Пашка сплюнул. - Мы тебя и так, при свете!

В животе липкий комок страха, и потом покрылся лоб.

Я тогда сбежал от них, да, через окно раздевалки, хотя договорился с Танькой, что... что она меня подождёт.

После школы вместе до троллейбуса дойдём.

Но я испугался этой троицы, сбежал.

И Таня больше со мной уже не ходила и вообще долго не разговаривала.

Откуда тут взялись эти трое?! У нас каникулы! Учебный год уже месяц как кончился! 

Я поглядел на кота, но тот сидел себе рядом, безмятежно умываясь.

- Кот!

- Какой кот? - удивился Пашка. - Ты мне зубы не заговаривай, задрыга! Говори, махаться будешь?

Махаться я не умею. 

Не умею, но - встаю, как положено.

Пашка ухмыляется, широко размахивается, намереваясь заехать мне в ухо.

...Бабушка всегда говорила - не дерись, угодишь в милицию, в детскую комнату, из школы вылетишь, в 9-ый класс не возьмут, в ПТУ пойдешь!

Драться нельзя, я знаю. Хулигану как с гуся вода, а тебе "жизнь сломают", твердят взрослые.

...Но, пока Пашка замахивается, я чуть подшагиваю, и бью его прямой левой, с доворотом бёдер, прямо в большой веснушчатый нос 

Ой!

Я же так не умею!

Я никогда никого не бил в лицо!

Пашка спотыкается, ломается, складывается пополам и падает.

Прижимая ладонь к лицу, а между пальцев - алые струйки

Синяк и Ремень пялятся на меня в немом изумлении.

- Бежим, - вдруг шипит мне кот. - Прыгай через него! Меж ними - и бежим!

И мы бежим.

Хотя за нами никто не гонится

Мы пробежали квартал по Второй Дачной, и кот впереди меня вдруг резко сворачивает в переулок Островского.

Там Вадька живёт. В случае чего – к нему заскочим…

- Заскакивать не будем, круга дадим, - слышу я от кота. – Ничего, успеем…

И по-прежнему не удивляюсь. Ни своему умению, ни говорящему коту-поводырю.

Переулок Островского короткий, вон уже и Первая Дачная, над ней пыль – видно, только что грузовик протащился.

И за пылью я вдруг вижу её.

Таньку Махнину.

Ту самую. Она стоит и глядит прямо на меня, глядит растерянно как-то, словно домашку дома забыв. Хотя, конечно, она никогда ничего не забывала.

- Т-тань?

Они что, сговорились все? Сперва Пашка с Синяком да Ремнем, а теперь ещё и она.

Щеки у меня горят. Ой, ой, ой, до чего же стыдно…

Она меня ждала, а я струсил.

- Сашка, привет, - грустно говорит она мне. – Послушай, тут такое… помощь нужна…

Кот внимательно глядит на меня.

…Мы опоздаем, мы точно опоздаем, если пойдём за нею.

Кот выжидательно смотрит.

Но, уж раз я заехал в нос самому Пашке – ох, что будет-то, нажалуется наверняка, может, уже и в милицию побежал? – то…

- Конечно, Танюх, - говорю я как можно более независимо. – Идём. Жаль, велика нету.

Она улыбается, и мы идём.

Идём дальше.

 

* * *

...Дорога заканчивается. 

Вот уже конец Косой улицы, видно начало нашей Чкалова. Сколько ж мы проходили? И почему я про бабушку не подумал? Что она скажет, когда узнает, что с нами приключилось?

- С бабушкой всё будет в порядке, - говорит кот. Ему тоже досталось.

Роскошная шубка кое-где подпалена, с другой стороны - свисает мокрыми сосульками.

- Мы... успели? - спрашиваю я. Почему-то мне кажется, что нет. Не зря же Таня крикнула, прежде чем исчезнуть - "опоздаешь!"

- Успели, - удовлетворённо говорит кот. - Хотя и времени в обрез осталось.

- Постой, - говорю я. - То, что мы видели, там, на ручье через Осипенко...

Кот отворачивается и вновь принимается вылизываться, хотя времени, говорит, уже не осталось.

- Те трое... Трое мальчишек…

- Не думай про них, - перебивает кот.

- Всему своё время, - добавляет он вдруг чужим голосом.

- Кот...

Те трое на деревянном мостике, под которым мы пролезли, трое, которые звали меня...

- Ну, чего "кот"?

Мы уже у самой калитки нашей дачи. В песочнице играет пятилетняя Ленка, внучка хозяйки.

- Это ж всё не просто так, да?

- Понял, да? Догадался, да?

- Трудно было не, - говорю я... нет, уже не я. Взрослый и солидный, поживший человек. – “Голубятня на жёлтой поляне” тогда ещё не была написана. Крапивина я читал, но – “Мальчика со шпагой”, в “Пионере”, а там никаких снов не было.

Кот что-то хочет сказать, но этот “другой я” его останавливает.

- Пашка - это раз, когда я струсил. Танька - это два, я её предал. И остальное – там, на ручье, когда под мостом бежали, через воду…

- Зато сейчас, - перебивает кот, - ты не струсил и не предал. Закрыл грехи свои.

- Грехи? - вновь усмехается тот я, который не я. - Грехов у меня много, кот, и таких, что...

- А про них, - щурится он, - уже не тебе судить. С чего всё началось, с чего дорожка кривая потянулась - то и грех.

Я сажусь на корточки, протягиваю руку, глажу мягкую шелковистую шёрстку там, где её не тронул огонь и не намочила вода.

- Кот, - говорю я. - Ты ведь не просто так кот, верно? Ты...

- Как это "не кот"? - возмущается мой пушистый товарищ. - Самый что ни на есть кот! Вот, смотри сам! Лапсы, усы, хвост! Всё, как полагается!

- А кто у вас тогда "не просто так"?

- Собаки, - помедлив, отвечает он. - Не все, конечно. Но они - да. Они служат. А мы - мы коты, просто коты.

- Проводники... - говорю я. Голова слегка кружится.

- Проводники, - соглашается кот. - Ты вот меня не помнишь, и хорошо...

- Как это "не помню"? Я тебя прекрасно помню, - говорит я, который не я, совсем другим голосом.

- Мы с тобой были друзьями, долго-долго. Я работал, а ты сидел рядом, мурчал. Я спал, а ты приходил, топтался по одеялу, засыпал под боком. Только вот моего старшего ты больше всех любил, мне кажется.

Кот резко выгибает спину, глаза вспыхивают.

- Как?! - шипит он, но не зло, а скорее растерянно. - Ты не должен был! Ты не мог! Нельзя тебе про это помнить!..

- Ничего, дорогой мой, - я глажу кота, и он не отстраняется. - Не только вы умеете удивлять.

- Эх... - грустит кот. - Я хотел, чтобы как легче...

- Я понял. И спасибо тебе, - я поднимаюсь.  Всё, время почти вышло. К бабушке пора. Только почему к ней? Почему вообще сюда?

- Она заслужила, - вздыхает кот. - Она тебя больше всех любила, и вот... это её рай. Когда дочка молодая ещё, и дедушка твой жив и работает, и ты, любимый внук, рядом. Так что уж постарайся, не подведи меня! Хотя ты и так молодец, выдержал.

- Спасибо, - я всё глажу кота. - Остался бы ты хоть на чуток, а?

- Не могу, - мотает он головой совсем по-человечески. - Мне к твоему старшему спешить надо. Ты прав, хозяуин, я его любил… и люблю. Он там один, в большом городе... через пару дней подберет котенка.

- Присматривай там за ним, - говорю я через комок в горле. 

- Не волнуйся.
- Кот, а ты не скажешь, как я... когда я...
- Не скажу! - обрывает кот. - Ты и так слишком много знаешь. Но ты не бойся, всё будет хорошо у твоих. Я сам пригляжу и другим накажу.
- А... остальные... мама... отец?
- Всех увидишь, конечно же, - удивляется кот. – Они же приезжали к вам на дачу!.. А с отцом твоим Найда, она за ним присматривает...
Ну, конечно, Найда. Любимая папина собака, одна-единственная.
- Спасибо, кот, - говорю я. - Вот теперь действительно всё. Беги. За старшим следи.
- В оба глаза, хозяуин! Когда я тебя подводил?

- Никогда.

- Внууучек! - окно раскрывается вновь. Бабушка в переднике строго смотрит на нас. - О, и Маркиз пришёл. Котик, тебе тоже еды положить? 

- Мяяяяу! - немедля отвечает тот.

И мне, вполголоса:

- Немножко задержусь... твой старший ведь не обидится?

- Конечно, нет. - Я встаю. - Я здесь, ба! Иду, ба! Прости, что опоздал!

- И вовсе не опоздал, мы как раз стол накрыли, я творога достала, такой хороший творог, просто замечательный, сырников вот нажарила…

Я взлетаю через подоконник на веранду, оборачиваюсь - кот величественно кивает мне на прощание.

А через пару дней мой старший подберёт котёнка.