— Это здесь, — сказала Аэсоннэ.

Жемчужноволосая девчонка, очень молодая девушка, стояла на дикой высоте, над самым краем обрыва. Скала цвета запекшейся крови обрушивалась прямо у неё из под ног, чёрные сапожки, казалось, вот-вот соскользнут с острого гребня; Аэ покачивалась на носках, пятки висели над пропастью.

Щегольская курточка, короткая, со вшитой в рукава бахромой. Жемчжные волосы распущенны, кажется, их стало ещё больше. Белая рубаха целомудренно застёгнута на все пуговицы. Узкие брючки, вызывающие неизменный ажиотаж на местных рынках, шипения кумушек «бесстыдница!» в спину да потерю дара речи местными юнцами.

— Я слишком долго спала, — она улыбается.

Фесс улыбается тоже. Это у него получается ещё не очень, но с каждым разом всё лучше и лучше. Он сидит на тёмно-багровом камне, глядя на драконицу, забавляющуюся балансированием на остром, словно меч, краю обрыва и улыбается.

Руки в чёрных перчатках сложены на груди, некромант зябко кутается в чёрный же плащ, хотя воздух здесь, в невысоких приморских горах, мягок и тёпл. Снизу, из долины, поднимается аромат фруктовых садов. Среди зелени кипарисов мелькают красно-оранжевые черепичные крыши и белые стены домов, невысокие каменные изгороди, жёлтоватые дороги. По склонам карабкаются виноградники, каждая ягода — словно маленькое солнце.

Рядом с некромантом — посох чёрного же дерева с серебряным черепом в оголовке. Другого оружия нет.

Седые волосы Фесса достигли плеч, он носит кожаный узкий ремешок через лоб.

Он смотрит на Аэ и улыбается. Губы плохо слушаются.

— Замок во-он там, — она вытянула узкую кисть. Тонкие пальцы, длинные ногти, их Аэ шутки ради выкрасила серебристым.

Но Фесс уже и сам видит замок, угрюмую башню, высокую и острую, словно рыбья кость, странно и нелепо торчающую среди бесформенных груд старых камней. Кто-то с дьявольским старанием рушил стены и рондоли, почему-то оставив одну только главную башню.

— Один удачливый маг, — Аэсоннэ глядела прямо на замок, не щурясь, несмотря на то, что солнце опускалось как раз в той стороне, — один удачливый маг как-то выследил старого дракона. Дракон, конечно, было одно

название, что дракон, однако золота собрал немало. Магу повезло и вторично, дракона он… обманул.

— Обманул? — не поверил Фесс. — Не убил, но обманул?

— Обманул, — кивнула Аэ. — Отравил. А потом явился, предложив излечение.

— И что же? — Фесс повёл плечами. Спина очень быстро костенела, мышцы отвердевали, стоит посидеть, так потом не шевельнёшься.

— Дракон слишком хотел жизнь, — со вполне понятным презрением бросила Аэсоннэ. — Так нельзя. Он стал унижаться… и маг завладел огромным богатством.

— А дракона-то вылечил?

Аэ кивнула.

— Он было неглуп, понимал, что драконов совсем уж нагло обманывать нельзя. Себе дороже. Поэтому да, вылечил. А сам забрал золото и — представь себе! — добрался до этих мест.лился в этой башне?

— Угу, —

— И поседраконица вновь покачалась на носках. — Эх, нам бы Мечи… разом бы всё уладили…

— Аэ… — Фесс протянул руку, но та лишь нахмурилась.

— Не утешай. Это моя вина. Моя вина, что остались без них. У меня ведь была… и есть… вся память, память крови! И чем я думала!...

Некромант хотел улыбнуться, одобряюще и неозабоченно, хотел сказать — чего горевать о случившемся? — но получилась только какая-то судорожная гримаса. Левая щека, похоже, вообще не желала двигаться как следует.

— Давай лучше просто заглянем к нему в гости, — предложил Фесс. — Вон я там, кстати, и вполне симпатичное кладбище вижу. Как бы там костяные драконы не сыскались, а, Аэ, что ты думаешь?

— Думаю, что сыщутся непременно! — ухмыльнулась драконица. — А уж господин маг должен знать, что с ними шутки плохи. От них золотом не откупишься.

— Ну, тогда пошли.

— Пошли. Только погоди, встать тебе помогу. Да не отдёргивайся!... Обопрись. Та-ак… теперь пошли. Ничего-ничего, разойдёшься.

Молодой мужчина в чёрном плаще, тяжело опирающийся на согнутую руку молоденькой жемчужноволосой девчонки, направлялись к замку. Медленно.

Торопиться им было некуда, но они всё равно торопились.

«Спали слишком долго», как сказала бы Аэсоннэ.

Узкая дорожка, вернее, почти тропа, вьётся жёлтой змейкой, спускаясь вниз, в долину. Мимо кипарисов и грабов, мимо бесконечных террас виноградников, к оливковым рощам, привольно раскинувшимся внизу. Сквозь жужжание бесчисленных шмелей и пчёл, атакующих, казалось, любой и каждый цветок.

Желтизна цветущих акаций.

Навстречу попадается крестьянин с нагруженным осликом, испуганно пятится, останавливается на обочине и, помявшись, для верности снимает шапку. Аэсоннэ царственно кивает ему и тот робко улыбается в ответ, правда, улыбка получается совсем слабой и неуверенной.

Они у подножия кроваво-красного склона, тропа расширяется, к ней примыкает сразу несколько других, вперёд бежит уже неширокая дорожка, становясь деревенской улицей.

Справа и слева поднимаются каменные оградки до пояса, плетни с насаженными на колья глиняными кувшинами. Белёные стены домов и сараев, хлевов, амбаров; густо поднимаются колючие живые изгороди.

Собаки и кошки поспешно удирают со всех ног, псы жалобно подвывают, коты взлетают вверх по стволам деревьев, яростно шипя с безопасного, как им кажется, расстояния. Аэсоннэ лукаво улыбается им и какая-то особо впечатлительная кошка чуть не падает с ветки.

Люди останавливаются, бросают свои дела, глазеют им вслед.

Светит яркое и теплое солнце, однако Фесс зябко кутается в плотный чёрный плащ. Аэсоннэ же, несмотря на чёрную же курточку, похоже, жары вообще не ощущает, ей главное — чтобы смотрелось сногсшибательно.

Они достигают деревенской площади. Здесь небольшой аккуратный храм со всё теми же белеными стенами, черепичной крышей и невысокой квадратной башенкой колокольни, над коричневыми дверьми — потемневший от времени простой крест.

Напротив него — траттория, оттуда вкусно пахнет печёным и жареным, крестьяне сгружают с двух осликов какие-то мешки и корзины.

— Эй, добрый синьор! — окликает Фесса добродушного вида пузатый трактиршик с красноватым округлым лицом, носом картошкой и самое меньшее тремя подбородками. — И ты, прекрасная синьорина! Куда путь держите, отчего ко мне не заходите? Траттория «У Фабьо» знаменита на всю провинцию! Сам герцог, дай бог ему здоровья, нами не брезгует! Заходите, заходите, куда б ни направлялись, туда ещё успеете! А, добрый синьор? Прекрасная синьорина?

— Зайдём? — тихонько говорит Аэ, заглядывая ему в глаза.

Фесс молчит. Слишком много красок, слишком много запахов. За невысокой грядой, где высятся развалины замка, начинается спуск к морю. Там деревень уже куда меньше — шалят пираты, варварийские многовесельные галеры бесшумными тенями возникают на рассвете, безжалостные воины в тюрбанах с кривыми мечами сходят на берег, жгут, грабят, угоняют в рабство. Рыбацкие селения приходят в упадок, люди уходят дальше в прибрежные горы и рыба становится роскошью.

— А, синьор? Раздумываете? Зря, заходите, не пожалеете! Мои раки, в семи маслах и с семью злаками жареные, до самого Мессéна знамениты! Говорю, синьор, сам герцог Орсино их едал, едал да нахваливал! А синьорине, прекрасной, как горное утро, понравятся нащи щербеты, всех вкусов, всех оттенков! Сам господин маэстро Гольдони начаровывал, а заклятия господина маэстро Гольдони — то всякий знает! — сбоя не дают!

Слишком много всего. Зрение, слух, обоняние, осязание ещё не привыкли. Их сбивает с толку богатство, яркость, многообразие.

Фесс молчит, но Аэсоннэ уже приняла решение и тянет его за полу плаща. На румяном лице трактирщика расцветает довольная улыбка. Он торопливо вытирает руки об оранжевый фартук, накинутый поверх просторной белой рубахи и сероватых холощовых порток чуть ниже колена и склоняется перед гостями, даже шаркнув ногою в сандалии по лёгкой дорожной пыли.

Они сидят в прохладе, в тени, на веранде, обращённой к площади, но прикрытой с трёх сторон живыми изгородями из вьющегося плюща.

Из храма торопливо выходит священник в коричневой рясе и белым крестом на груди, озабоченно глядит в их сторону, качает головой.

Аэсоннэ ослепительно улыбается ему, демонстрируя все тридцать два белейших зуба. Священник вздрагивает, торопливо осеняет себя знамением, отворачивается, и рысью пылит прочь, что-то бормоча про себя.

— Маэстро Гольдони, — говорит драконица. — Он-то нам и нужен. Очень надеюсь, что он… окажется достаточно разумен и сговорчив.

— Похоже, — Фесс разлепляет губы с известным трудом, — он помогает местным…

— Как я уже сказала, он оказался достаточно хитёр, чтобы получить от дракона всё, чего хотелось безо всякой драки. Очевидно, он и достаточно рассудителен, чтобы понимать, как важно магу его калибра поддерживать хорошие отношения с окрестными деревнями.

— Однако, — медленно говорит Фесс, — на кладбище всё равно надо будет зайти.

— Разумеется! — энергично кивает Аэ. — Костяные драконы — было бы идеально, но сейчас нам сгодятся и гончие.

— Сердце дракона есть сердце дракона, — откликается некромант. — Сгодится. Даже если его нет. Пустота всё равно хранит отпечаток…

— А вот и раки! — возникает у их столика радостный трактирщик. Зовут его, понятное дело, Фабьо, траттория названа его именем. — И вино. Моё собственое. Позапрошлого года, его сам герцог Орсино счёл достойным своих погребов!

Из пузатой бутылки льётся в стаканы зелёного стекла густая рубиновая жидкость. Солнечные блики дрожат на её поверхности, играют и манят.

— Первый бокал новому гостю — за счёт заведения! — торжественно провозглашает Фабьо. — Вам понравится, синьор. Не заметите, как всю бутылку приговорите и с собой ещё прикупите. Очень советую прикупить именно позапрошлый год, его не так много осталось, в Мессене ещё и дороже перепродадите!

Он крутится рядом, дородный и радушный Фабьо, утирает пот со лба оранжевым передником, явно напрашиваясь на разговор.

— А скажите, любезнейший Фабьо, — потягиваясь с ленивой грацией, благосклонно глядит на него Аэсоннэ, — всё ли у вас покойно последнее время в округе? На погосте, я имею в виду?

— На погосте? — озадаченный Фабьо сдвигает красный колпак, обстоятельно чешет затылок. Лысина его блестит от пота. — Благодарение господу и его светлости герцогу Орсино, всё благополучно. Разбойников его светлость повывели уж лет пять тому как. Ужас был, синьорина, ужасный ужас —

поверите ли, виселицы вдоль всех дорог стояли. Казнили грабителей без суда и следствия, кто попадётся с краденным, или в шайке, или бродяжничающим — на шибеницу его, и вся недолга.

— Крут его светлость, — заметил Фесс. Он по-прежнему всякий раз удивлялся, что губы его способны производить по-настоящему слышимые другими звуки.

— А его светлости и нельзя без строгости! — подхватил Фабьо, — забалует иначе лихой народишко, трудиться не станет, подати решит не платить, а жить разбоем! Ничего, бог даст, и пиратов его светлость изведёт, большой флот уже в Мессене строится…

— А где ж хоронили этих разбойников? — с самым невинным видом поинтересовалась Аэсоннэ. Фабьо аж закатил глаза.

— Ай, ай! Такая красивая синьорина — и о таких вещах спрашивает! Да кто ж ведает-то, добрые господа путники? Болтались бандиты эти, доколе не сгниют и верёвка не оборвётся иль сами на землю не рухнут. Тогда ездили люди герцога, мортусы, закапывали их в горах. Где именно — добрым людям того знать не надобно, только лиходеям каким, что кости повешенных выкапывать станут, ибо знают все, что богопротивные малефики за такие кости много золота дают, потому как многие лиходейства посредством тех костей творить можно… — он вдруг вылупил глаза на Фесса, разинул рот и зажал его двумя руками.

— Не бойся, любезный Фабьо, мы не малефики и никого выкапывать не станем, — Фесс поднял руку. Это было замечательное чуство — вновь просто поднять руку, сделать жест. — Просто… рад за вас, что в вашей прекрасной долине всё тихо.

— И должно оставаться так же! — сухо сказал недовольный голос.

Священник шагнул к ним резко, ступая широко и твёрдо. Впалые щёки, худое лицо человека, перешагнувшего полувековой рубеж, пожившего, но от радостей жизни не раздобревшего.

— Падре, — Фабьо поклонился. Священник мимоходом кивнул трактирщику, благословил.

— Ступай, сын мой. Мне нужно сказать два слова твоим гостям. Надеюсь, у них найдётся, чем расплатиться за обед.

— Найдётся, — сладко улыбнулась прямо в лицо прелату Аэсоннэ. Потянулась — курточка расстёгнута, под туго натянувшейся рубашкой обозначилась крепкая молодая грудь.

Священник заморгал и поспешно отвернулся.

— О…очень рад, синьорина, не знаю, кем вы приходитесь сему синьору…

— Дочерью, — сделавшись вдруг ужасно серьёной, ответила негодная драконица. — Приёмной.

— О… а… синьор путник, не знаю вашего имени…

— Фесс. Просто Фесс.

— Э… э… рад, синьор Фесс. Священник здешней церкви святого Антония, отец Джанбатиста. Джанбатиста Луччи.

— Рад знакомству, падре Джанбатиста.

— Разрешите приложиться, святой отец? — озорничая, почти пропела Аэсоннэ, опуская очи долу и трепеща вдруг удлиннившимися ресницами.

— Э… э… — падре лихорадочно собирал обратно успевшие разбежаться кто куда мысли. Вид обтянутых тонкой тканью рубашки персей младой синьорины явно вывел его из душевного равновесия. — Я, синьор Фесс, являюсь, так сказать, наблюдающим в сём мирном селении за делами благочиния и пристойности. И, в качестве такового…

— Мы не задержимся, — перебил Фесс. — Мы покинем вашу гостеприимную деревню нынче же вечером. Никаких неудобств, тревог или волнений от нас не воспоследует.

— Надеюсь, — падре пытался обрести утраченную было уверенность, сухость и невозмутимость. В сторону по-прежнему сладко потягивавшейся Аэсоннэ он вообще не глядел, и даже уселся вполоборота к Фессу. — Надеюсь, синьор Фесс. Как вы можете видеть, мы наслаждаемся плодами мира, и очень не хотели бы их внезапно утратить.

— Да, я заметил, — кивнул некромант. Шею прострелила острая боль, как от впившейся иглы. Он поморщился, надеясь, что драконица не заметит.

Само собой, надеялся зря.

— У вашей деревни нет стен. Вы живёте на открытом месте. А в северных провинциях деревни все теснятся, дома налезают один на другой, лишь бы втиснуться под защиту…

— Вы наблюдательны, синьор, — отец Джанбатиста смог наконец улыбнуться с должной снисходительностью, как положено святому отцу. — Несмотря на наше буйное прошлое — полагаю, милейший Фабио уже порывался рассказать вам о разбойниках? — мы никогда не полагались на защиту крепостей. Его светлость герцог Орсино, да продлит Господь его земные дни и да примет его в свои чертоги сразу после кончины — герцог Орсино расположил всюду в своих владениях сильные гарнизоны. Он составил дружины из простонародья, дал им опытых командиров, своих бывалых десятников. Разрешил всем носить оружие и даже обязал каждого домохозяина за свой счёт приобрести таковое, вычтя стоимость из налогов. — Падре вдруг улыбнулся. — Никогда бы не подумал, что наши поселяне могут позволить себе дорогое берберийское оружие или даже работу цвергов. Правда, потом ни у кого не видел ничего подобного. Простые мечи и пики, наших деревенских кузнецов… Но его светлость считал, что важнее вооружить народ, чем уловлять неплательщиков, уклонявшихся таким образом от податей.

— А как же господин маэстро Гольдони? Он не помогал справиться с разбойниками? Простите моё любопытство, святой отец, надеюсь, я не вторгаюсь куда не прошено…

— О, нет, нет, синьор Фесс, ни в коей мере! Облик ваш, манеры и речь выдают в вас человека бесспорно благородного и образованного. Хотя, хм, хм… — падре покосился в сторону Аэсоннэ, как раз вздумавшей несколько расстегнуть блузку, и поспешно отвернулся. — Маэстро Гольдони — наше благословение. Он не числит себя среди боевых магов, но зато владеет массой других допущенных Господом нашим заклинаний. Когда разбойники грабили и убивали путников на дорогах, и почти пресекли сообщение наше не только с Мессеной, но даже и с соседними деревнями, именно он пришёл нам на помощь.

— Каким же образом, святой отец? — ангельским голоском пропела Аэсоннэ.

— Гм, кхе, кхе, дочь моя, я отвечу на твой вопрос… сперва осведомившись, когда ты ходила к причастию? Когда исповедывалась? И что думает твой духовник по поводу твоих одеяний? Ибо приличия требуют…

— Не знаю, падре Джанбатиста, что мой духовник думал о моих одеяниях, скорее всего, ничего, ибо слишком много размышлял о том, что у меня под ними, — захихикала негодная драконица, вогнав почтенного падре в краску.

— Святой отец, — Фесс поднял руку. — Прошу простить мою… воспитанницу. Мы путники, мы из далеких северных земель и слово Божие ещё не достигло тех краёв. Мы не крещены в святую веру, хотя и ведаем её уложения. Поэтому не надо спрашивать мою спутницу, ходила ли она к исповеди.

— Пресвятой боже, так вы, значит, язычники?! — аж подскочил падре.

Фесс пожал плечами.

— Наверное, можно и так сказать, падре Джанбатиста.

— Но, коль вы уже знаете уложения… — с неимоверной горячностью зачастил священник, — значит, вы праведные язычники, значит, вы уже готовы принять таинство крещения, сделавшимь верными чадами святой нашей Матери, Вселенской Кафолической Церкви!... Боже, Боже, благодарю тебя, если моим водительством ещё две добрые души будут спасены от геены огненной!

На щеках его вспыхнули алые пятна, глаза засверкали.

У него была Вера. Настоящая, какой Фесс не смог встретить ни у кого, доселе попадавшихся им на пути.

— Святой отец… Прошу вас, расскажите, если дозволено, как же маэстро Гольдони помог вам справиться с разбойниками, а затем, если вам будет благоугодно, побеседуем о крещениях и геене огненной.

— М-м-м… синьор Фесс… я, конечно, не против побеседовать, особенно если вы вместе с прекрасной синьоритой, облачающейся, увы, во столь неподобающие одеяния…

— Вам не нравятся мои ноги, падре? — негодующе вопросила Аэсоннэ. — Уж не желаете ли вы сказать, что они кривы или, паче того, толсты?! Или оскорбляют ваш взыскательный взор несоразмерностью?

Бедняга падре сделался краснее помидора. Фесс едва удерживался, чтобы не расхохотаться тому прямо в лицо. Ох, уж эта Аэ!

— Так что же мы должны сделать с прекрасной синьоритой, дабы заслужить вашу благосклонность, падре? — поспешил некромант.

— Ох, ох, гм, хых… — не мог отдышаться несчастный Джанбатиста. Перед внутренним его взором, похоже, крутились те самые ноги прекрасной синьориты. — Принять святое крещение, конечно же! — наконец выдавил он, утирая пот со лба и слабо махнув трактирщику.

Фабьо подлетел, налил священнику вина. Зубы падре Джанбатисты постукивали о край стакана.

— Всё возможно в этих мирах, святой отец, — негромко и, как он надеялся, с многозначительностью выговорил Фесс. — Но я ничего не могу обещать заранее.

— Гм, гм, — колебался падре. — Что ж, спрашивайте, синьор. Надеюсь, что моя добрая воля, воля смиренного служителя Господа нашего окончательно склонит вас к принятию его длани и защиты...

— Собственно, я уже спросил. Какими чарами маэстро Гольдони сумел помочь вам справиться с разбойниками?...

— Гм… впрочем, едва ли наш чародей претерпит какой-то ущерб от моего рассказа… Он создавал иллюзии, синьор Фесс. Великолепные иллюзии, неотличимые от реальности. Скажем, разбойникам виделся тащившийся по дороге богатый караван с небольшой охраной. Они теряли головы от жадности, бросались всем скопом… а там оказывался сам его светлость герцог с отборными пикинерами и арбалетчиками!

— Разумно, весьма разумно,— кивнул Фесс. — Одна иллюзия — а какой успех!

— Вот так-то маэстро Гольдони и помог нам извести разбойников, — развёл руками падре. — Простая история. Быть может, трубадур или миннезингер с севера поведал бы это лучше… приукрасив, разумеется, да ещё и положив на музыку…

— Простая, да, — кивнул Фесс. — Благодарю, святой отец. Больше вопросов у нас нет. Мы покинем вашу прекрасную деревню, едва стемнеет.

— Н-ну, зачем же так-то уж? — смутился священник. — Уж не думаете ли вы, синьор, что я пытаюсь заставить вас уйти? Именно сейчас, когда сердца ваши, я чувствую, начали склоняться к великой истине, к матери нашей церкви…

Когда-то он уже слышал это, про матерь нашу церковь, подумал некромант. В другой жизни, под другим небом. Пока… пока мир не изменился.

— Быть может, мы попытается снискать гостеприимство маэстро Гольдони, — пожал он плечами.

— О, помилуйте, синьор! Маэстро весьма нелюдим, а уж чтобы он открыл двери двум незнакомцам... даже если одна них столь очаровательна и обворожительна…

— Святой отец! Вы начали говорить мне комплименты? Как это мило с вашей стороны!

— Кхе, кхе, кхм… Я всего лишь хотел подчеркнуть, что вам лучше заночевать здесь, у Фабьо в траттории. У него отличная репутация, ручаюсь собственным честным словом.

— Быть может, святой отец. Быть может. Мы путешествуем налегке. Мы вернёмся, если с маэстро Гольдони нам не будет сопутствовать удача.

— И не забудьте о Крещении! — донеслось им вслед.

Фесс усмехнулся. У него это получалось всё лучше и лучше.

— Какой надоедливый старикан!

Меж тонких пальцев Аэсоннэ родился огонь, искорки запрыгали по аккуратно сложенному хворосту. Пламя радостно вцепилось в добычу, рыжие языки взметнулись, затрещали, костёр озарил старое кладбище, где посеревший и частично замшевший камень соседствовал с густой зеленью олеандров и кипарисов, по-хозяйки расположившихся меж могилами, а кое-где и сдвинув с мест совсем старые, позабытые кресты.

Некромант и драконица устроились на пороге обширного мавзолея. К узкой двери спускались поросшие сорной травой ступени, резьба стен, вычурные навершия, пилоны, карнизы цокольные и венчающие, вазоны на полукруглых подставках, консоли, их поддерживающие, розетки и прочие ухищрения камнерезов послужили хорошей опорой разросшейся калистегии с её крупными белыми цветами. Перед мавзолеем заботливые строители поставили две каменных лавки с высокими спинками. На одной из них сидел, откинувшись, Фесс, на другой разлеглась, запалив огонь, драконица, немедля задравшая ноги на верх спинки.

Южная ночь не была тиха — стрекотали бесчисленные цикады, басовито жужжали сумеречные жуки, в кронах разросшихся лавров не умолкали птицы. Над огнём танцевали бабочки, кто-то шуршах и шебуршился в зарослях, чьи-то коготки скребли — скр-скр! — по старому камню.

Некромант и драконица молчали. Им было хорошо вот так молчать, потому что каждый их них впитывал, жадно вбирал в себя эту ночь, запах медленно остывающей земли, пряных трав, смолы, жизни.

Они слишком долго спали. И сон их был полон кошмаров.

Аэ закинула тонкие руки за голову, лицо обращено к звёздам. Тонкие ноздри чуть подрагивают, прядки волос едва шевелятся под ночным ветром. Драконий огонь скрылся под слоем золы и пепла, однако он жив, готов полыхнуть в любую секунду…

Фесс сидел, смотря то на старые кресты, но на вольно раскинувшуюся на каменной лавке драконицу. Он думал о снах — страшных снах, коими

изобиловал его сон. И лишь в одном из них, самом странном из всех — где они с Рысей, Рысей-первой, рука об руку идут сквозь туман, холодный и мокрый, пока наконец не выбираются на холм, где, окружённый морям серой мглы, стоит, словно вросший в землю, трактир с обнимающимися гномом и орком на вывеске.

Он помнил, как во сне свершалась их свадьба. Свадьба с Рысей. Свадьба, на которую пришли живые и мёртвые. Но вот потом…

Потом всё терялось. Трактир тонул в ночи, а он вновь оказывался один, а вокруг падали и падали могильные камни, опрокидывались, раскалывались, в фонтанах земли перед некромантом возникали костяные драконы, дерзко и нагло хохоча ему в лицо.

Костяные драконы, разумеется, не умеют и не могут хохотать. Они вообще мало чего умеют, кроме как убивать и пожирать, но в данном случае это не имело значения.

Но во сне они смеялись. И напоминали ему о нарушенном слове, слове некроманта, нарушенном не один раз. Напоминали о погибших по его вине. Об Эбенезере Джайлзе, например.

Фесс пытался что-то сказать, и не мог, потому что за его спиной — он твёрдо знал — сжалась безмолвная людская толпа, потерявшая от ужаса способность даже кричать.

Он должен был выстоять.

Во сне он начинал или чертить магическую фигуру, или просто складывал заклинание, пытался атаковать сам, но бой кончался всегда одинакого — костяные драконы легко опрокидывали его защиту, сшибали его с ног и бросались на беззащитный люд.

Крики несчастных всяких раз заставляли Фесса… нет, к сожалению, не просыпаться. Биться в агонии, умирать бессчётное число раз, погружаться в темноту без звуков и света, но лишь на краткое время. Неведомая сила вышвыривала его обратно, и он мог лишь бессильно глядеть на залитый кровью склон — почему-то это был всегда склон — и обглоданные костяки.

Потом становилось чуть легче. Словно чья-то рука ложилась ему на плечо, ему чудился слабый шёпот, похожий на голос отца. Слова утешения.

«Когда-нибудь этот мир изменится».

Что ж, он изменился.

Мир изменился. Кошмары остались.

Как всегда, Аэ почувствовала его мысли сразу.

Соскользнула со своей скамьи, одним движением оказалась рядом, гибкая и тёплая. Одна рука обняла некроманта за плечи, другая легла ему на лоб.

Он вздохнул. И в свою очередь обнял драконицу.

В этом объятии было всё и в нём не было ничего.

Была тёмная башня и их жизнь там, когда они были отцом и дочерью.

Было их бегство, их война, их битвы, когда они были, наверное, братом и сестрой, или, по крайней мере, товарищами по оружию, что бывают зачастую куда ближе и роднее друг другу, чем те, с кем общая кровь.

Был Утонувший Краб.

И был их сон, долгий, почти бесконечный.

Пока не изменился мир.

Она приходила в его сны, когда ей это удавалось. Не всегда, но довольно-таки часто. Приходила, молча обнимала — уже не девочка, девушка, такая, как сейчас, и тогда простые мысли, древние, первобытные, заставляли кошмары отступать хотя бы на время.

Нет, у них не было приключений в этих снах. Она просто стояла рядом, просто обнимала его, а он обнимал её. Иногда лбы их упирались друг в друга, дыхание смешивалось.

Но они всё равно оставались бесконечно далеки друг от друга.

Сейчас, здесь, на кладбище, живая и тёплая Аэ обнимала некроманта. Объятием, в котором было всё и не было ничего.

— Спасибо, — тихонько сказал Фесс.

Она улыбнулсь, быстрой, стремительно тающей улыбкой, кратким движением губ.

— Тут так хорошо, — шепнула на ухо. — Мёртвые спят. И никаких костяных драконов.

— А я-то надеялся… — постарался пошутить некромант.

Аэ улыбнулась уже шире.

— Мы про это говорили.

— Угу. Едва ли маэстро Гольдони имеет большой опыт общения с костяными драконами.

— Не имеет, — энергично закивала Аэ. — Да и откуда ему?

— Здесь были эпидемии. Не хуже той, когда погиб Фрегот, знаменитый чародей, маг воздуха. Помнишь, тот могильщик рассказывал?

Аэ медленно кивнула.

— Трупы сваливали в катакомбы, пока оставалось, кому сваливать. Потом немногие уцелевшие бежали куда глаза глядят, вернее сказать — уползли по норам и пещерам. Такие захоронения, особенно, когда без некромантского пригляда, костяных драконов дают почти всегда. Так что насчёт этого погоста я, пожалуй, перегнул палку.

— Ты никогда не перегибаешь палку, — она быстро поцеловала его в висок, легонько, словно ветерок, коснувшийсь сухими губами. — Луна всё выше, мой повелитель. Пора идти. Костёр наш дело своё наверняка сделал.

Фесс кивнул, усмехнувшись на «повелителя». Тело слушалось чуть лучше, чем давеча в траттории и по дороге к этому городку мёртвых.

— Ты права, дочка.

Теперь усмехнулась уже драконица.

— Я — это я. Во мне память крови, ты не забыл? Я помню всё и я могу стать кем угодно. Кем захочу. И кем захочешь ты.

Её рука по-прежнему лежала на его плечах.

— Пойдём, — вдруг тихонько проговорила она, словно испугавшись собственной смелости. — Мы достаточно отдыхали.

Оставив костёр гореть и бросив в него то, что должны были бросить, они молча двинулись прочь от него, в темноту.

Луна поднялась, когда они оставили позади, наверное, целую лигу и башня маэстро Гольдони чётко обрисовывалась на фоне звёздного неба. Тёмный

палец, вонзившийся в усыпанное огоньками бархатное покрывало. Ни огонька, полная темень.

И тишина.

Птицы, жуки, цикады, потрескивания и похрустывания — всё живое, что несла в себе мягкая южная ночь, остались позади. Нагой каменистый склон, от дороги, что не могла не вести к замку, даже к его развалинам, не осталось и следа.

Острые камни торчат, словно колья, набитые перед палисадом.

Аэ тихонько ругнулась, но перекидываться в дракона не стала. Они долго и упорно карабкались по склону, часто останавливаясь, поскольку Фесс начинал задыхаться не сделав четырёх-пяти десятков шагов.

Тишина, молчание, и сгущающийся мрак, несмотря на яркую луну и безоблачное небо. Темнота словно бежала под защиту старых развалин, пытаясь тут найти убежище от колючего серебристого света.

Некромант в очередной раз остановился. Он тяжело дышал, по вискам и щекам сбегали дорожки пота. Колени подрагивали, мышцы, казалось, сейчас разорвутся от непосильной нагрузки. В глазах мелькали разноцветные круги, но, несмотря на всё это, сквозь все помехи и неудобства, проистекавшие от проклятой слабости и долгого сна, пробивалось короткое, чёткое, холодное пульсирование.

— Ты права, — он обернулся к Аэ, хотя драконицу и почти нельзя было различить во мраке. — Это здесь.

— Едва ли маэстро Гольдони вообще понял, что угодило ему в руки, — откликнулась та.

Ночь далеко уносит голоса, однако они не скрывались. Более того, им предстояло попросить достопочтенного мэтра о ночлеге.

Пульсирование, ощущаемое всем существом некроманта, мало-помалу стихало, словно сознание, убедившись в наличии желаемого, теперь старалось сделать так, чтобы это бы не мешалось.

На самих развалинах им пришлось попотеть. Непохоже, чтобы мэтра Гольдони хоть в малейшей степени тревожила бы недоступность его башни, или трудности с подвозом. Надвратная арка рухнула, груда обломков поднималась почти на два человеческих роста.

Аэсоннэ то и дело приходилось вытягивать некроманта наверх. Фесс скрипел зубами, но заботу драконицы оставалось только терпеть. Сам бы он никогда в жизни не добрался до окованных тёмным листовым железом врат башни, утыканных острыми копейными навершиями.

И ещё потом пришлось сидеть, пытаясь успокоить заходящееся сердце, справиться с дыханием и дождаться, пока из глаз уйдёт кровавая круговерть.

Аэ деликатно глядела в сторону.

— Готово, — наконец выдохнул Фесс. — Стучи.

Драконица повиновалась.

Стук её, резкий, острый, неожиданно разнёсся далеко, откликнулся эхом со всех сторон.

Тук… тук… тук…

Словно сухие костяшки ударили снизу в крышку гроба.

Аэсоннэ словно послала отзвуки сквозь каменную шкуру башни, скозь кости её перекрытий, до самой толщи фундаментов. Звуки послушно нырнули вглубь подвалов, зазмеились, проникая в тайные ходы и переходы катакомб, уходящих в толщу скалы; и вернулись, сделав свою работу.

Светит луна, и в её лучах застыло чёрное изваяние драконицы, руки скрыты чёрными же перчатками, лицо закрывает широкополая шляпа.

И Аэ, и Фесс вслушивались в пришедшее эхо.

Башня оставалась немой, тёмной и чужой.

Они переглянулись.

— Стучи ещё.

Тук… тук… тук…

Холодные пульсации не изменились, зато где-то совсем рядом со скрипом и скрежетом отодвинулся камень. Некромант обернулся — среди разбросанных камней, некогда сложенных в стены, донжон, бастильоны и рондоли, медленно выпрямлялась великанская фигура, вернее сказать, великанский костяк, потому что между рёбер его скользил лунный свет.

— Скеленд, — не понижая голоса, сказал некроматн, глядя прямо на приближающегося костяного гиганта. — Скеленд, искусственный конструкт, сработанный, как правило, из пяти-шести обычных костяков. Наиболее видные мастера делали ещё и пропорционально увеличенный череп, разнимая по швам и вновь скрепляя наново части обычных…

— Неплохо сделан, — кивнула и Аэ, ничуть не возволнованная, казалось, приближением неживого стража. — Очень даже недурственно. Прямо жалко ломать.

— А мы и не будем, — Фесс сощурился. — Он нам ещё пригодится.

— Командуй, мой господин, — усмехнулась драконица. Отшагнула и скрестила руки на груди, словно демонстрируя приближающемуся костяку своё презрение.

Некромант осторожно повёл плечами. Скеленд меж тем заскрипел и закряхтел, воздев громадный ржавый топор. Вокруг плеч и локтей гиганта заклубилась пыль.

— На селян это должно действовать сногсшибательно, — заметила Аэ. — Бедолаги, что забрели бы сюда по ночному времени, точно драпали бы до самой церкви этого, как его?.. — святого Антония.

Фесс кивнул, обеими руками опираясь на посох. Это было странно и даже непривычно. Не костяные драконы, не орды ходячих мертвяков, а один-единственный конструкт, да ещё и сработанный не настоящим профессионалом-некромантом.

— Почему? — спросила Аэ, стоило Фессу сказать об этом вслух.

— Чары… неровные. Не гладкие. Видно, как кости мешают друг другу. Сопрягали не то, чтобы на скорую руку, но просто не зная, как. Видишь, у нас с тобой есть даже время поговорить и обсудить его, настолько он медлителен. О, о, гляди, сейчас навернётся!.. с балансом точно не задалось у его создателя!..

Однако скеленд не навернулся. Напротив, с каждым мгновением шагал всё шире и увереннее, приближаясь к некроманту и его спутнице.

Обе руки Фесса лежали на оголовке посоха. Костяк приближался, медленно водя над головой из стороны в сторону ржавым топором, что, наверное, способен был раскроить быка.

Как это было… странно и одновременно горько. Он помнил восставших из земли старого кладбища костяных драконов, он помнил чёрные смерчи, сносившие несчастный Арвест, помнил, в конце концов, Чёрную Башню в

обеих её ипостасях, включая последнюю, когда ему удалось изменить судьбу двух миров разом.

Он сражался в невиданных битвах, а тут…

А тут на него надвигался, размахивая топором, один-единственных костяной конструкт, сработанный из полудюжины обычных скелетов, отрытых господином мэтром на каком-то удалённом кладбище или, скорее всего, просто позаимствованных у тех вздёрнутых милостивым герцогом Орсино разбойников.

Тех самых, кого хоронили в безвестных местах мортусы благородного герцога.

«Этого нет, — подумал он. — Этого нет, и я по-прежнему вижу сны в моей темнице. И Аэ, жемчужная драконица, по-прежнему обвивается вокруг, защищая мой сон. А этого всего — просто нет».

— Это есть, — негромко сказала Аэсоннэ. — Это есть. Мир изменился. Мы вернулись. И советую тебе поторопиться, милый.

Слово вырвалось у неё совершенно естественно, буднично, спокойно, словно они были уже любовниками невесть сколько времени.

Мир изменился, да. Не течёт свободно через него сила, которую только направь, куда возжелается. Что-то иное даёт жизнь всем обитателям здешних земель, что-то иное заставляет двигаться скеленда…

Силу надо добывать. Она есть, но рассеяна, нити её распались, расточились, их носит ветром, словно осеннюю паутинку. Местные маги, забыв обо всём, что случилось до Изменения, жадно и алчно ловят эти паутинки, не понимая, что…

Конец посоха врылся в каменистую землю. От него в разные стороны устремились багровые росчерки. Некромант услыхал, как тихонько вздохнула Аэ — избавиться от этого побочного свечения ему никак не удавалось.

То, что он носил в себе, то, что пережило Изменение, властно устремилось на поиски. Сгодится всё. Трепет последнего дыхания полевой мыши. Крупинки былой мощи, таящиеся в крыльях ночных бабочек. Затаившаяся сила виноградной лозы.

Магия расточилась, вошла в плоть и кровь этого мира. Она больше не давала жизнь. Она сама сделалась жизнью и не-жизнью. Она сделалась всем.

Посох вздрогнул. Раз, другой, третий. Сердцевина, выполненная из звёздного металла, помнишего времена ещё того, старого мира, наливалась мощью; в этом ремесло некроманта не изменилось.

Старых запасов хватит на скеленда. На дичь покрупнее уже надо раскидывать сеть куда шире, собирать останки магии с куда более обширных пажитей и это… нервировало.

Нужны были новые чары. Новые символы, новые законы, новые правила. Всё предстояло сотворить наново.

Потому что мир изменился.

Скрипящий и скрежещущий суставами кострукт со ржавым топором подобрался меж тем совсем уже близко. Аэ не дрогнула, так и оставлась стоять, скрестив руки на груди и плотно сжав побелевшие, однако, губы.

Фесс чувствовал, как разливается тепло по жилам. Старое доброе тепло почти забытой магии.

«Лети», — негромко приказал он.

Неуклюжего стража башни легко было испепелить, сжечь, заставить разложиться по косточке, рассортировавшись при этом по всем прежним их владельцам. Вместо этого ноги его, составленные из слитых, словно сплавленных воедино берцовых костей, вдруг конвульсивно дёрнулись, заплетаясь, гигант нелепо взмахнул ручищами, ржавый топор едва не вырвался из лишённых плоти пальцев — едва ли было так уж удобно держать скользкое гладкое топорище одними нагими фалангами — и неуверенно, дёргаясь, направился прямо к дверям башни.

— Красиво, — прошептала Аэ.

В её сжатых кулачках угасали золотистые искры, словно там готовился вырваться на волю янтарный огонь.

Она страховала.

Некромант сделал вид, что не заметил. Драконица чуть улыбнулась и сделала вид, что не заметила, как он сделал вид, что не заметил.

Костяной гигант меж тем добрёл до дверей, встал, расставив ноги, и широко размахнулся топором, от души саданув по обитым чёрным железом створкам. Хоть и ржавый, топор пробил двери насквозь.

— От своих собственных заклятий, похоже, забыл зачаровать, — ухмыльнулась Аэ.

Скеленд покачивался, со скрипом пытаясь выдернуть прочно застрявший топор. Некромант глядел на тщетные старания гиганта и вновь, в который раз ощущал — он не здесь. Он по-прежнему там, в чёрной утробе магической Башни, готовой сорваться с Утонувшего Краба; в Долине; на тропах Мельина; в жарком пекле салладорской пустыни…

Память возвращалась болезненными толчками. Не событиями, а ощущениями.

Жарой и холодом. Туманом и облаками. Взглядом Рыси, скрипом тележных колёс и глухими постанываниями зомби, что тянули их повозку — его, Рыси и бедняги Джайлза.

Костяному чудищу удалось меж тем освободить топор и скеленд, как сказала бы тётя Аглая, «изо всей дурацкой мочи» вновь засадил им по двери.

На сей раз он едва не развалил её надвое.

Сердцевина посоха вдруг задрожала, почти что задёргалась — кто-то лихорадочно пытался снять, расстроить, отменить наложенные некромантом на стража башни чары.

Аэ шевельнулась, гибкой тенью скользнула поближе, меж сжатых пальцев вновь текли струйки янтарного пламени.

— Не дай себя…

Фесс усмехнулся. Он мог позволить себе эту усмешку.

…Но забота драконицы грела. Где-то там, глубоко внутри, росло осознание неизбежности, о которой он знал и которую боялся.

А вот Аэ не боялась, похоже, уже ничего.

Где-то высоко над их головами заскрипели петли, распахнулись ставни.

— И незачем так колотиться! Я и в первый раз отлично вас слышал! — раздался сверху недовольный старческий голос. Правда, раздражение в нём — наигранное — прикрывало отнюдь не наигранный страх.

— Маэстро Гольдони, — самым сладким, полным мёда и патоки голоском пропела драконица. — Маэстро, двое усталых путников очень, очень нуждаются в отдыхе и ночлеге. Ну и в беседе с вами, конечно же.

Её теплая рука скользнула от его кисти вверх, к локтю. Она чувствовала, она знала. После чар на смену жару шёл леденящий холод, немело всё чуть ли не до плеч.

— Отдых?! Ночлег? — дребезжаще возмутились сверху. — Какие-то, гм, прохо… то есть я хотел сказать — нежданные гости! — колотят в мою дверь посреди ночи, пытаются сломать мои двери, сбили с панаталыку моего стража… эй, эй, не вижу отсюда, синьора! Или синьорита! Утихомирьте моего привратника, он сейчас все створки разнесёт, а вы знаете, во сколько они мне обошлись?!..

— Вас, маэстро, надули, — елико возможно любезно повестила хозяина башни Аэ. — Это не работа цвергов, досточтимый. Не их железо.

— К-как не ?! — оторопели наверху.

Фесс стоял в темноте, любуясь на негодную драконицу и улыбался. И знал, что она знает, что он улыбается.

— Да вот так, не цвергов, — небрежно бросила Аэсоннэ. — Вышедшую из их горнов сталь простым топором не прорубишь, даже в руках скеленда. Даже с вашими чарами, маэстро, не в обиду вам будь сказано.

— Не цвергов… не цвергов… — бормотали наверху, похоже, совершенно сражённые этим фактом.

— Ещё можно посмотреть на излом…

Тррррах!

Костяной страж меж тем старался по-прежнему.

— Ох, да утихомирьте же вы его наконец! — страдальчески возопил маэстро. — Он мне всё башню разнесёт! О мадонна миа, сплошные убытки, протори, утраты и огорчения!

— Дорогой… — раздалось вдруг оттуда же, с верхотуры. Милый девичий голосом.

Аэсоннэ громко, напоказ, усмехнулась.

— Ах, Марица, не до тебя, не до тебя! — недовольно запыхтел маэстро. — Прошу тебя, дорогая, по…

— Но я соскучилась! — капризно объявила невидимая, но очень хорошо слышимая Марица. — И я хочу в…

— Тихо! — завопил несчастный маэстро. — Господа, господа, синьора или синьорита, и вы, синьор! Остановите моего Гробуса и, клянусь Мадонной, мы поговорим!...

Некромант шевельнул пальцами. Ржавый топор вывалился из костяной ручищи скеленда — обладавшего, как оказалось, звучным именем Гробус — и шлёпнулся на камни. Сам же костяк застыл, где стоял, тупо уставившись на дело своих рук — искромсанную и почти сорванную с петель дверь башни.

— Чего уж там, — вздохнули наверху. — Поднимайтесь, что ли… Марица, накройся!

Изуродованные створки со скрежетом разошлись, скребя по полу оторванными полосами железа.

Засветились сами собой масляные лампы по стенам, открылась узкая лестница вверх. Драконица взглянула на некроманта и первая шагнула за порог.

…Башня была, конечно, необыкновенной башней. Маэстро Гольдони обосновался наверху, хотя самое интересное имелось, конечно же, под землёй…

Но сейчас Фесс шагал вверх по истёртым ступеням, отмечая кое-как заложенные кирпичом проёмы, где явно начинались когда-то некие ходы, сейчас невесть кем и невесть зачем замурованные.

Когда Аэсоннэ постучала первый раз в обитые тёмным железом двери, эхо вернось — эхо глубинных мест, лежашь под фундаментами. Но отозвались и верхние этажи жилища маэстро Гольдони; и оставалось понять, в какой степени был осведомлён об этом сам почтенный мэтр…

Хозяин встретил незваных гостей на первом жилом этаже. Лестница упиралась в дверь чёрного дерева, покрытую вычурной резьбой. Фесс пригляделся — и слегка оторопел, ибо вся резьба являла собой сплошь любовные сцены в весьма откровенном разрезе.

Аэсоннэ захихикала.

— Дочка! — вырвалось у Фесса.

Драконица резко повернулась, уперев руки в боки.

— Не хочу, — шепнули её губы. — Не хочу так. Я выросла.

И — так же резко крутнулась на пятке, в упор столкнувшись с выскочившим им навстречу почтенным маэстро, успевшим облачиться в сине-бело-золотые одеяния и парадный остроконечный колпак, весь расшитый звёздами, кометами и планетыми с человеческими лицами.

Лицо маэстро исчертили многочисленные морщины, острый крючковатый нос нависал над клочковатыми седыми усами. Подбородок покрывала щетина. Глаза, выцветшие и блёклые, уставились на явившихся.

В руках мэтр сжимал внушительного вида посох, с лиловым кристаллом в оголовке. Коричневое древко обвивала серебристая змея, клыки её удерживали на месте лиловый камень, слабо светившийся изнутри.

За спиной достойного чародея, сподвижника самого герцога Орсино, угадывался скуповато освещённый масляными лампами покой, богато украшеный шпалерами и высокими резными шкафами, где, судя по всему, теснились переплетённые в кожу инкунабулы.

— Так-так-так… — поджал губы волшебник. — Творец-вседержитель, кто ж это вы такие? И что вам от меня надо? И не смотрите, что так легко справились с Гробусом, он у меня старенький!...

— Маэстро, — перебила его драконица. — Мы простим прощения за столь вольное обращение с вашей дверью, но, право же, магистру магии вашего калибра не стоило б выпускать на нам вашего стража. Он годится распугивать бедных селян, но полагать, что он испугает и нас?..

Маэстро Гольдони, его глаза настророженно перебегали с некроманта на Аэ и обратно. Он облизнул губы, узловатые пальцы крепче сжали посох.

— Синьорина, и вы, молчаливый синьор! Честное слово, обстоятельства нашей встречи… — он сбился, почесал подбородок, — когда ночью твою дверь взламывают, что должен решить хозяин? Но я вижу, что вы — не воры, не разбойники…

— Просим прощения, — вновь повторила драконицы, подмигивая старому чародею, что немедленно зарделся, аки юная девица и даже хихикнул. — Маэстро, мы постараемся вас надолго не задержать. Случилось так, что у нас нужда в… некоем артефакте, что по нашим известиями, укрыт где-то тут, у вас в башне.

— Артефакт? Укрыт у меня в башне? — завертел головой, ровно филин, достойный чародей. — Синьорина, ваша красота откроет вам двери даже

герцогского замка в любое время дня и ночи, но, мадонна миа, неужто вы не могли подождать до утра?

— Не могли, маэстро! — отрезала драконица. — Артефакт можно подвергнуть локации лишь при свете звёзд. И лишь при их соответствующем расположении. Как раз сегодня. Сейчас, если быть совсем уж точным.

— Невероятно, — проворчал синьор Гольдони. — Я, Карло Гольдони, известный и, не побоюсь этого слова, знаменитый чародей, особа, приближённая к его светлости герцогу, стою и разговариваю разговоры с парой незнакомцев, вломившихся ко мне среди ночи, вместо того, чтобы…

— Вы, маэстро, не зря ведь стали «особой, приближённой к его светлости герцогу», — лукаво пропела Аэ. — Вы человек опытный, я бы даже сказала — бывалый. Вы уже поняли, конечно, что нам лучше открыть и что с нами лучше не связываться. Так что давайте поговорим, маэстро, и покончим с этим. Мы ведь, как ни крути, прервали ваши достаточно приятные, гм, занятия!..

Словно услыхав её — а, может, и впрямь услыхав! — за плечами волшебника возникла хорошенькая румяная мордашка с задорным курносым носиком и большими зелеными глазами. Из-под белого чепца падали медно-рыжие волосы.

— Марица! — всполошившись, зашипел чародей. — Куда, куда лезешь!

— А кто это? — невинно поинтересовалась девица. — Почему они тут? Когда они уйдут? Мне скучно, я хочу уже в постельку, котик!

Маэстро Гольдони тяжко вздохнул, прикрывал глаза ладонью.

— Марица, поди в опочивальню. И… ожидай меня.

— Ну вот, опять в опочивалью! — огорчилась девица. — Мне ж интересно! Я ж знать хочу, кто тут к нам ломится! Вас как зовут, синьорина? И почему вы ворвались ночью к моему котику? Уж не кроется ли тут… ой, а это кто?

— Фесс. К вашим услугам, — усмехнулся некромант, бросая быстрый взгляд на прикусившую губу от сдерживаемого хохота драконицу.

— Мммм, рада вас видеть, синьор Фесс, — Марица точно рассчитанным движением поправила волосы. — А вы, синьорита? Вы его спутница?

— Аэсоннэ, к вашим услугам, — драконица, видел некромант, едва удержалась, чтобы не фыркнуть. — Но у нас срочное дело к маэстро Гольдони. Так мы пройдём, маэстро?

— Да, конечно, — горестно вздохнул тот, кидая мрачные взгляды то на прихорашивающуюся Марицу, то на молчаливого некроманта.

Жил маэстро, что и говорить, с удобствами. Каменные полы застелены роскошными берберийскими коврами, на стенах — шпалеры тонкой работы, резные кресла, круглые столики с хрустальными подсвечниками; могучие книжные шкафы, конторка, пюпитр с раскрытым томом, где на страницах теснились непонятные диаграммы. Часть покоя отделял плотно-синий занавес; в углу — узкая винтовая лесенка вверх, где, надо полагать, и скрывалась та самая опочивальня.